принчипесса которая думает что она носорог

когда енот упорно делает вид, что не хочет спать, а моральных сил укладываеть ее ни у кого нет, мы складываем ее в кровать и ждем минут пять пока ей самой надоест бодрствовать. поначалу она взывает бодро и дипломатично: мами или папи! мами или папи! некоторое время возится, очевидно укладывает собак или пытается вылезти и потом, потеряв надежду на родителей извергов, жалобно призывает козюлю: миау? миау?

моя любимая игра с ней называется ложись и спи. я ложусь, она укрывает меня всем, до чего дотягиваются лапы - своим белым одеялом, двумя собаками, подушкой, пижамой и иногда даже бумагой для рисования, чтоб наверняка.

другое классическое развлечение - обувание родительской обуви и инсценировка ухода. скрупулезно, причем, подбирает пару, долго прощается, пока, бай, пока, воздушные поцелуи, пока, бай.

любит усесться почти нос к носу и перечислять составные части лица, волшебно сочетая нежность и силу тыкая в перечисляемое, включая ноздри и язык, сначала мои, потом свои. козюля почему-то не любит эту игру.

очень четко формулирует желания - не просто собирать паззл, а собирать сидя на полу, в моем присутствии, но без непосредственного участия. иногда также требуется, чтобы я при этом нежно гладила козюлю или пела песню. на счет раз всех расставляет на нужные позиции, чисто гроссмейстер и его шахматные фигуры.

словарный запас ограничивается, за некоторыми исключениями, глаголами в повелительном склонении, дай, вставай, сиди, спи, а также наименованиями животных, иногда совершенно неожиданых, типа аиста и бегемота, но это никак не мешает беспрерывному потоку экспрессивной болтовни с попытками вовлечь всех присутсвующих в диалог посредством вопросительных интонаций и драматических пауз. также, благодаря садику, в ходу незаменимые в словаре молодой эллочки-людоедки многофункциональные "вау", "фу" и "о-о".

воспылала необъяснимой любовью к буквам (я ее не натаскивала, но в айпаде есть пара приложений) и вместо того чтобы требовать нарисовать ей каких-нибудь кисок, требует аааа и бииии. также усердно тыкает пальцем в книги, упаковки, майки — все где приметит милые сердцу очертания. не всегда впопад, просто обозначает наличие букв как знакомой субстанции.

не менее усердно и необъяснимо нюхает все цветы встречающиеся на пути, включая нарисованые в книгах и на стенах, а также те, к которым надо ползти сквозь колючие кусты, неприступные горы и глубокие реки. причем обязательно картинно согнуться в три погибели и носом уткнуться прямо в тычинки, иначе не пахнет.

обезьянничает иногда с устрашающей точностью. на днях сурок заказывал по телефону еду, расхаживая по комнате с меню, тут же вижу — идет зеркальное отражение, прижимает к уху одну руку лодочкой, в другой меню, але и далее неразборчиво, но интонации повелительные.

такой дайджест себе на память, а также god bless washable crayons и
( тихий час )

иногда мне кажется, что мы все такие бедняги, господи. сидим в одной утлой лодке и медленно истекаем кровью. изредка видим неебически красивый рассвет. или закат. но при этом из нас все равно медленно сочится кровь. а главный пиздец в том, что нам кажется, будто страдания наши уникальны. и мы одиноки в них, как солнце в зените. and that's life.

Я разучилась, кажется, писать, но нашла очень старый кусок черновика следующего содержания:


До отлета домой оставалось три недели. Дел уже никаких не было, оставалось просто ждать. Время было странное, неподгоняемое и не задерживаемое, оно будто не очень знало как себя вести. Просто лежало осевшей кучей талого снега. Я питалась яблоками и печеньем, целыми днями перекусывая, потому что на себя одну готовить бессмысленно и глубоко лень. Все дни казались мне вялыми субботами. Я вставала поздно и пока был свет, сидела у окна и читала, больше поглощая свет, чем впитывая книжные буквы. Когда темнело, я курила и смотрела в тающее окно, как в телевизор.

Иногда проходило несколько дней без единого телефонного звонка, на улице мерзко моросило, мне не хотелось выходить за едой и я подъедала сухие запасы. Когда кончалось печенье, приходилось варить вермишель и я ловила себя на мысли, что за несколько дней я не говорила ни слова. Тогда я откашливалась и пару минут напевала как я хочу опять быть охотником, просто что бы вернуть ощущение собственной осязаемости.

Через какое-то время эта хроническая невыговореность создает внутри такой микроклимат, который боязно нарушать и я стала ездить за покупками не налево, в De Meern, а направо, в большой магазин, где можно было не говорить ни слова, только слегка кивнуть кассирше. На рыночной площади тоже можно было набрать пакет яблок, отдать краснощекой Герде взвесить и протянуть деньги в обмен, но они всегда странно смотрят если совсем молчать.

Иногда одиночество быстро прокатывалось во мне, неуправляемым стальным шариком допотопных игровых автоматов, не угнетая особо, но ясно напоминая о своем существовании. И все это было терпимо, кроме одного -- кожа моя покрылась зудящей пленкой неприкосновенности.

как бы мне хотелось, чтобы в ответ на «вот, нарисовала натюрморт» или «вот, написала рассказ» - можно было бы честно и без тени зловредности сказать: this is god damn awful. seriously. please don’t ever do it again.

как бы мне хотелось, чтобы люди никогда, никогда не писали в комментариях к посредственным лицам без намека, к тому же, на осмысленность: «ооо, какая красавица» или там «breathtaking beauty». потому что breathtaking my ass и хуй проссышь, стоят ли чего-то подобные восторги, например, в твой адрес, ведь хочется всем верить, но потом встречаешь те же этпитеты под каким-нибудь простигосподи

в общем, хотелось бы, чтобы все были социопатами вроде меня, чуждые социальным нормам и книксенам, но не чуждые вниманию к деталям и искреннему восторгу, которому зато всегда можно верить

и тогда ожидания не расходились бы так болезненно с реальностью
и все бы занимались своим делом.

Линор пишет про программиста, который в четыре часа утра, в лаборатории, заваленной огрызками пиццы, смотрит на работающий кусок кода и шепчет: «Это сделал я!.. Это сделал я!..» Практически идентичные чувства испытываю, кажется, я, укладывая енота спать – когда она уже мерно дышит и расслабленным лицом становится больше похожа на сурка, чем на меня, я кладу ей руку на пузо, пузо ритмично и умиротворающе, как океанский прибой, нарастает и опадает, и я с необоснованной гордостью и нежностью думаю: надо же, как пиздато работает

кому-то может показаться странным, как человек такой внешне неотвратительный, пропорционально сложенный, незаурядных, со среднестатистической точки зрения, способностей, с относительно сложившейся личной жизнью и даже с некоторой долей удачливости в большинстве начинаний, может быть таким грустным, если не сказать суицидальным нудлом как я.
по-моему же, все логично. это такая гирька, для равновесия. вот кому-то непривлекательному и, при этом, никчемному дается жизнерадостность и оптимизм. иначе, конечно, он сразу захочет умереть.

а мне - хуй.

так и живем.

Детей иметь плохо. Не имейте их! Если можете. Но если вам все же очень надо, то вот несколько неочевидных моментов, делающих это сомнительное мероприятие чуть более целесообразным и терпимым:

1. От них, как не странно, худеют. Даже если вы не кормящая мать (кормящая мать это агрегат по расходу калорий), вам придется гораздо больше ходить. Причем ходить с постепенно утяжеляющимся грузом в руках или толкая утяжеляющуюся коляску, а потом переходить на рысцу, чтобы догнать вечно убегающее. Как можно не похудеть в таких условиях, не знаю. И это при том, что я безвольная зефирозависимая обжора.

2. Только опытным путем можно узнать что произойдет с вами после приобретения собственного младенца. Но скорее всего – ничего с вами не произойдет. Даже если вас будет невероятно умиротворять ваш младенец, чужие спящие младенцы по-прежнему could be dead for all you care; скорее всего вас по-прежнему будут вводить в недоумение фотографии вскармливания сиськой в общественном доступе; но одно случиться неприменно: вы обнаружите в себе невиданные доселе глубины терпения. От этого вы иногда будете чувствовать себя супергероем. Терпение это типа ваша суперсила.

3. Кстати, спящий младенец, каждый раз вызывает сложное чувство глубокого удовлетворения, умиления, облегчения и небывалой, практически лесной внутренней тишины. Ну, примерно как спящий котик? Только в сто раз круче.*

4. При желании, это будет ваша ежедневная новогодняя елочка. Потому что их надо одевать. Каждый день. А иногда даже по несколько раз. Удовлетворение от этого совсем не как от одевания себя. А скорее как от удачно связанной варежки. Я, правда, ни разу не вязала варежек, но мне почему-то так кажется.

5. Никогда больше, ни при каких обстоятельствах, вы не выйдете из дома без, как минимум, рисовых бисквитов. Поэтому, даже намертво застряв в пробке, вам не придется падать в голодный обморок. Вы всегда сможете подкормиться младенческой едой – она, как правило, ок на вкус и органическая при этом.

6. Вы станете максимально организованной версией себя. Если вы не сделаете что-то прямо сейчас – вы не сделаете это никогда, потому что через 5 минут, многовероятно, вам придется срочно менять памперс, вынимать кошачью еду из кошачьей воды и/или переодеваться. А может и через одну. Но пока у вас есть эта одна – вы будете уметь ей виртуозно пользоваться.

7. Они смешные. Не все время, но часто. Более того – как только они научиваются смеяться – им становится дико смешно от всякой фигни. Например от того, как вы чихаете. И смех этот неумолимо заразителен. В итоге вы нередко ржете как лось по полдня.**

8. Отец младенца удивит вас ангельскими качествами. Ему, в придачу к чудесам терпения с младенцем, надо будет проявить чудеса терпения с вами. Х.з. как это возможно. И это заполнит вас благодарностью неизведанных доселе масштабов.

9. Благодарность вообще становится превалирующим чувством в жизни***. Удалось спокойно поужинать вдвоем – великая удача. Сходить в кино – событие. Поебались – праздник. Никто не болеет – счастье.


* Проблема в том, что они, кажется, никогда не спят.
** Оставшиеся полдня вы пытаетесь уложить младенца спать.
*** Особенно в те редкие минуты, когда ваш младенец, наконец, заснул.

не прошло и пол годика. 10 месяцев, если честно. все скучали. я скучал. и вот.
оно работает пока в тихом режиме последних подкруток, но работает. и это шоке.



и я хочу рассыпаться в благодарностях. как будто у нас тут оскар, да.
студии orange label - которые воплотили нечто туманное в моей голове в реальность и всю дорогу проявляли бесконечную изобретательность и понимание
тане и мише - которые все разложили по полочкам и сделали так, что бы оно было не только красиво, но и работало
байкину, кавко, пелевину и рассадину - за идеи на вес золота и вдумчивую конструктивную критику
и роме - за бесценную техническую и моральную поддержку

вы все очень котики и гении своего дела. спасибо вам.


*простите за дубляж to whom it may

вот не хочешь писать, сил нет, мотивации, времени, не формулируется к тому же, но оно будет лежать внутри и набухать беспокойно, пока не

соседи напротив, чей стиральный балкон упирается в наш так близко, что простыни посмелее, вздуваясь на ветру, почти соприкасаются, и наши распахнутые кухни почти перетекают одна в другую, орут друг на друга с привычным раздражением всю предпасхальную неделю (теперь я знаю, младшую зовут кохавит*), а в утро седера застаю двух одинаково фальшивых и подплывших блондинок, мать и дочь, вдруг обнимающихся на кухне как обнимаются перед боем

все кажется грустным и опустевшим, шенкин какой-то запущеный, закрытое кафе барваз, где мной съедены были многие счастливые завтраки, притихший сюзан даляль шумит только ненастоящей таханой**, развлекательное место с декоративным куском железной дороги и модными кафе, маленький такой, чистенький, веселенький освенцим; comme il faut в порту больше нет, на его месте другой, в меню которого написано, что в декабре 2010го, огромная волна пришла к тель авивскому берегу и затопила ресторан, оставив гостинец – 4х киллограмовую рыбину локуса, которую они немедля зажарили и съели. и с тех пор по нему скучают

сплошное какое-то неудобство и дискомфорт, xолодно, потом жарко, слишком сильный ветер, слишком узкие для коляски тротуары, безумные водители, фен ломается, стол обваливается, в магазине эфиопская укладчица подозревает меня в краже и мы орем друг на друга самозабвенно и продолжительно, вкладывая в этот ор всю свою фрустрацию от жизни вообще; даже ебать местной богеме, как выясняется, больше некого, все варианты исчерпаны, свежей крови нет

и если постоять пару часов в пятницу на ротшильд, лениво наблюдая проплывающие мимо коляски и собак, неминуемо встретишь всех своих знакомых до седьмого колена

в яффо сажусь в такси и говорю ему вдруг: бьялик 40, адрес дома в холоне, где у нас был гамак и манго во дворе, где я не живу уже лет десять, да и дома того больше нет

и только море, море всегда расслабляет мне лицо, а в этот раз еще такое аквамариновое, как с подсветкой, море и иерусалим, сгущающийся из воздуха в обветренные камни, здесь ничего не меняется, пластиковые стулья купленные в 80х в кафе, разрытые дороги, религиозные мальчики в субботних белых рубашках играют в догонялки с щенячестью обычных детей, не обремененных пейсами и видом на вечность из классной комнаты. внезапно вспоминаю, как в предыдущий приезд я первый раз в жизни впихнул бумажку в стену плача, с одним желанием: родить девочку; а на этот раз нас туда не пускают – обезвреживают очередную потенциальную бомбу, да и желания хуево сформулированы, скажем честно, зато я выжираю 4 бурекаса и постиерусалимское умиротворение добросовестно снисходит на меня в конце дня, предсказуемо и внезапно, как средиземноморские сумерки

*звездочка, ивр.
**станция

вместо того что бы меня спаивать тут и вообще лишать сознания, местное население делится семейными легендами.

ян вот например рассказал, что его прабабушка, из состоятельной дворянской семьи, для полноты, видимо, жизни, подалась в шпионки и поехала в латвию шпионить. там ее вскоре поймали и посадили в тюрьму. и вот прогуливается прабабушка во дворе тюрьмы (и мне почему-то видится, как она фланирует с кружевным зонтиком от солнца в руках и все прочие заключенные тетеньки тоже такие с зонтиками) и ее замечает некий латышский офицер, красавец и дворянин. он подкупает охрану что бы познакомиться, но они успевают сказать друг другу буквально два слова - он узнает только ее имя и что она из питера. четыре года спустя, он приезжает в питер, находит ее, женится, у них рождается дочь елена яновна и в 37ом его расстреливают. елена яновна, бабушка яна, в свою очередь, выходит замуж за некого марголиса и через два дня после свадьбы счастливо выгуливает нового мужа на невском. неподалеку дерутся невские хулиганы. марголис за кого-то вступается, но подоспевшая милиция не выясняет особо кто кого и пакует всех. по загадочным причинам, милиция решает провести обыск дома у марголиса и находит холодное оружие типа пистолет. энное количество лет без права переписки вынуждают марголиса покинуть едва приобретенную жену. на чужбине он решает что елена яновна вряд ли его дождется, да и дождется ли вообще, и заводит, что б зря не пропадал генофонд, новую семью. елена яновна, тем временем, умудряется забеременеть за те считанные дни (и ночи), которые они успели провести вместе и благополучно рожает девочку, и не то что бы ждет, но дочь растит в гордом одиночестве. кончается война, кончается солнце народов, марголис с новой семьей возвращается в питер и дочь его случайно видит его во дворе и понимает что он ее отец. в общем в самой конце этой истории первая и вторая семьи марголиса очень дружат, чинно пьют чай и любят друг друга. елена яновна посылает яну в рамат ган из питера миленькие чашечки тончайшего фарфора и розетки для варенья.

в ответ на эту историю, мамаберта (с которой я поделилась немедля) рассказала неслыханную доселе трагедию тети сони, родной сестры моей прабабушки оли, и дяди шуры, ее, соответственно, мужа: дядя шура уехал из россии ребенком в штаты еще до революции и семья его весьма там преуспела. в 20е годы, будучи уже молодым человеком, он проникся коммунистическими идеями, вернулся и стал работать переводчиком во славу отечества. в 37ом его посадили на 25 лет и он отсидел от звонка до звонка, но вышел не меньшим идеалистом. у тети сони и дяди шуры был сын, рудик. до 19ти лет с него сдували пылинки, а в 19 рудик сбежал воевать и погиб в первый же год войны. в 60е уже годы к ним домой пришла незнакомая женщина. она рассказала, что была медсестрой на фронте и вытащила их раненного сына с поля боя. кроме того, она была в него влюблена. и вот пока она его тащила, тяжело раненного в руку, он очень плакал и просил развязать жгут, перетягивающий ему рану. и она не выдержала, развязала. а рудик умер от потери крови. оставшись одни, тетя соня и дядя шура договорились, что когда один из них умрет, второй покончит жизнь самоубийством. так и было: дядя шура умер и тетя соня в тот же день приняла цианистый калий, хранившийся у них много лет для этого дела.

такие дела.